Люблю летом болтаться по стихийным базарчикам. Могу только там найти черешню, которую обожаю. Нет, не крупную и сладкую, от которой слипаются пальцы, губы и душа. А маленькую, невзрачную, с горьковатым брусничным привкусом. К моему сожалению, такая дичка уже практически не встречается. Хозяева заменили деревья на более современные и продуктивные, с крупными наглядными ягодами. Но сегодня мне повезло, и я купила пару килограммов освежающей ягоды у бабушки не младше 80 лет.
Остановилась под навесом рядом с ней, чтобы передохнуть от изнывающей жары, да и ягодой перекусить, иначе с жаждой не совладать. В жару воду пить в нашей местности бесполезно, мгновенно становишься мокрым, как мышь, а рука опять тянется к бутылке с прохладной влагой. Пить можно до бесконечности. Кислой и горьковатой ягодой только и можно спастись.
Бабушка от избытка покупателей не страдала и завела со мной разговор. Я люблю побеседовать со стариками: и самой интересно, да и человека развлечешь. Обсудив «спеку неможливую» моя собеседница плавно перешла на детские воспоминания. Сначала рассказала о своем доме, в котором родилась, о саде с абрикосами-жердёлками и владимирскими вишнями, предметом хозяйской гордости и легкой зависти соседских ребятишек. А затем вспомнила, как их эвакуировали из города в 1941 году. Бросать пришлось все, женщины толкали тачки с провиантом, парочкой узлов с одеждой, да и малыми детьми, которые не могли долго идти пешком. Молодежь от шести лет и старше топала своим ходом, особо не капризничая. Рядом в поводе шли коровы, козы, бежали собаки. Кто-то нес кошек. После парочки бомбежек многие животные разбежались. Моя рассказчица поведала, что ее козочка осталась с ней, потому что она крепко-накрепко обняла ее за шею. Так приказала мать. Терять дойную козочку было нельзя, кроме нее, 7–8-летней, были еще совсем маленькие братья и сестры.
Им повезло, осколками их не зацепило. Сойдя с главной дороги, семья направилась к ближайшему небольшому селу. Мать рассудила, что с четырьмя ребятишками она далеко не уйдет. В селе их, естественно, не ждали. Часть домов уже было разрушено бомбежкой, пришлось вырыть землянку на краю села. Люди чем могли, помогли: дали парочку горшков, такие-сякие лавки, стол. Семейство и козочка устроились в новом «жилище».
На улице было достаточно тепло, дети играли во дворе, пасли по очереди животинку. Мать, оставив все надежды на эвакуацию, вместе с другими крестьянами готовилась к зимовке: копала картофель на колхозном брошенном поле, собирала колосья, заготавливала кизяки и сушняк для топки. Она волновалась об оставленных детях, но твердо знала, что услышав гул бомбардировщиков, козочка сломя голову неслась в землянку, а за ней бежали и прятались дети. И так продолжалось, пока село не было занято оккупантами. С животным пришлось расстаться по вполне понятной причине.
Моя собеседница об оккупации рассказывать не стала. Не стала и я лезть в душу старому человеку. Перевела разговор на нейтральную тему, посетовала, что нет дождя, и еще раз поблагодарила за черешню. Как раз подошли покупатели и забрали у бабушки оставшуюся ягоду, она занялась «бизнесом», а я потопала под палящим солнцем восвояси.
